История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье
[26] Этот камень назвали словом, отражавшим его свойство – фенгит (светящийся), от греческого φέγγος (свет, сияние). Неизвестно, известен ли он сегодня.
[27] ПЛИНИЙ, «Естественная история», XXXVI, 22.
[28] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 49.
[29] Г-н де Тиймон переводит как «ножны», что легче понять. Однако слово capulus, используемое Светонием, вряд ли допускает такое толкование.
[30] ТАЦИТ, «Агрикола», 45.
[31] «Илиада», XXI, ст. 108.
§ V. – Отступление об Аполлонии Тианском
То, что особенно прославило Аполлония Тианского, – это дерзость врагов христианской религии, которые осмелились сравнивать его и даже предпочитать Иисусу Христу. Иерокл, яростный гонитель христиан, составил сочинение, в котором проводил это недостойное сравнение, и на которое мы имеем опровержение от Евсевия Кесарийского.
Не похоже, чтобы сам Аполлоний задумывался о соперничестве с Иисусом Христом; он был слишком горд, чтобы равняться с образцом божественного смирения, а христиане в его время не играли ещё столь значительной роли в мире, чтобы он считал победу над ними и их главой достойным себя подвигом. Во всех приписываемых ему речах он ни разу не упоминает ни Христа, ни христиан; и Филострат, его биограф, также не называет Его в своём труде.
Именно гордость, безумная жажда ложной славы побудили Аполлония избрать особый образ жизни, выделяться среди людей своей манерой говорить и мыслить, своим поведением, одеждой, выдавать себя за друга богов и даже за бога, играть роль чудотворца – всё ради того, чтобы вызвать восхищение толпы, рискуя быть признанным здравомыслящими людьми обманщиком или колдуном.
Такое впечатление и оставляет у любого вдумчивого читателя сочинение, составленное в его честь Филостратом. Это скорее не жизнеописание, а панегирик, написанный главным образом на основе записок Дамиса – простодушного почитателя Аполлония. Сам Филострат, по-видимому, проникнут глубоким благоговением перед своим героем. Он изображает его как человека превосходного ума, обладающего обширными познаниями, чуждого удовольствиям и корысти, невероятно воздержанного, бескорыстного и целомудренного. Но, сам того не желая, этот же писатель предоставляет нам доказательства необузданной гордыни Аполлония, доходящей до безумия, и его таинственного поведения, выдающего мошенничество. Будучи доверчивым и хладнокровно пересказывая самые нелепые басни даже в случаях, не связанных напрямую с его философом, Филострат подрывает доверие к своим свидетельствам о чудесах, которые приписывает ему. Добавьте к этому грубые ошибки и невежество в описании недавних и известных событий. Одним словом, чтение труда Филострата оставляет лишь чувство презрения к историографу и негодования против лжеца, чью историю он написал. Что бы было, если бы до нас дошли записки тех, кто ещё при жизни Аполлония обвинял его в шарлатанстве и обмане?
Пусть никто не подумает, будто я говорю так из благочестивого рвения. Я просто искренне передаю впечатление, которое произвело на меня чтение «Жизни Аполлония» Филострата, и надеюсь, что краткий достоверный пересказ, который я здесь представлю, вызовет у читателей те же чувства.
Аполлоний родился в Тиане, в Каппадокии, во времена правления Августа; и если верно, что он прожил сто лет, как считали некоторые, то он должен был родиться около 748 года от основания Рима, то есть за четыре года до общепринятой эры Иисуса Христа. Его рождение было украшено чудесами его почитателями. Когда его мать была беременна, ей приснился сон, в котором Протей сказал ей: «Ты родишь меня». Это было явным предсказанием мудрости её будущего ребёнка, многообразия его талантов, которые позволят ему принимать любые обличья, и его знания самых сокровенных вещей.
Когда приблизились роды, новый сон велел ей пойти на луг и собрать цветы. Она отправилась туда и заснула. Во сне вокруг неё собрались лебеди, выстроившиеся хором, и вдруг, взмахнув крыльями, они поднялись в воздух, издавая мелодичное пение. Она проснулась и в тот же миг родила. И чтобы небо вместе с землёй прославило рождение того, кому суждено было стать доверенным лицом Божества, в тот же момент гроза, готовая обрушиться, рассеялась в воздухе.
На основании этих знамений, к которым следует добавить близость чудесного источника, посвящённого Юпитеру, земляки Аполлония называли его сыном этого бога. Однако сам он признавал себя лишь сыном Аполлония, одного из самых богатых и знатных граждан Тианы.
Его детство ничем не примечательно, за исключением проявлений ума, способности к учению и быстрых успехов в изучении наук. Когда ему исполнилось четырнадцать, отец отправил его в Тарс, чтобы он учился у ритора Евтидема. Учитель ему понравился, но не жизнь в Тарсе – городе удовольствий. Юный Аполлоний, уже тогда проявляя ту строгость нравов, которой придерживался всю жизнь, уговорил отца разрешить ему переехать с учителем в Эги, городок поблизости от Тарса, более спокойный, где жизнь была менее суетной и больше соответствовала его серьёзному характеру. Кроме того, его привлекал храм Эскулапа, славившийся в тех краях частыми явлениями бога и чудесными исцелениями.
На новом месте он занялся не только риторикой, но и философией, желая познакомиться со всеми школами. Он слушал последователей Платона, Зенона, Аристотеля. Не пренебрёг он и учением Эпикура, но больше всего его привлекала философия Пифагора. Ни один учитель не подходил ему лучше, чем этот загадочный философ, подкреплявший подлинные заслуги уловками шарлатанства. Пифагор приручил орла, который привык парить над его головой. Проходя через собрание на Олимпийских играх, он обнажил бедро, и оно показалось зрителям золотым. Величественный в речах, он, по словам поэта, «охотился на людей», полагая, что их нужно обманывать, чтобы вести к добру. Эта склонность к чудесам, способным ослепить толпу, как раз и была свойственна Аполлонию. Поэтому он отдался пифагорейской философии; и хотя Евксен, обучавший его её принципам, мало следовал им на практике, оставаясь пифагорейцем лишь в теории, а в жизни – истинным эпикурейцем, Аполлоний, не смущаясь таким примером, принял всю систему целиком и в шестнадцать лет решил жить в полном соответствии с пифагорейской строгостью.
Он отпустил волосы; отказался от употребления в пищу всего, что имело жизнь; воздерживался от вина; перестал носить обувь и одежду, сделанную из шкур животных: земля давала ему пропитание и одеяние. В вопросе целомудрия он пошел даже дальше предписаний Пифагора, который ограничился лишь запретом прелюбодеяния для своих учеников. Аполлоний возвел для себя в закон постоянное воздержание, и, если верить его панегиристу, оставался верен этому обету. Правда, ему приписывали связь с одной прекрасной женщиной, матерью софиста Александра Пелоплатона; но Филострат [1] отрицает этот факт; и доверие к его свидетельству усиливается тем, что философ Эфрат, имевший серьезные разногласия с Аполлонием и стремившийся его опорочить без всяких ограничений, никогда не упрекал его в нарушениях нравственности. Оставим этот вопрос как есть. Хотя целомудрие стало обычной добродетелью лишь среди христиан, нельзя исключить, что столь необычный человек, как Аполлоний, мог им кичиться.
Он поселился в храме Эскулапа и там освоил ремесло, которому посвятил всю жизнь, – искусство обмана, выдаваемого за общение с богами. Эскулап сказал своему жрецу, что рад иметь Аполлония свидетелем своих исцелений. Он направил к нему больного, которого Аполлоний вылечил способом, не содержащим ничего чудесного. Это был юноша, подорвавший здоровье распутством и продолжавший вести тот же образ жизни, усугубляя болезнь. Аполлоний вернул ему здоровье с помощью диеты и воздержания.
Один очень богатый киликиец, потерявший глаз, принес великолепную жертву в храме Эскулапа. Очарованный жрец поделился своей радостью с Аполлонием, надеясь, что тот использует свое влияние перед богом в пользу столь щедрого благотворителя. Аполлоний спросил
